В 1972 году он отделался за это письмом в «Литературной газете», где написал, что «тема Колымы сейчас не ко времени» и призвал Запад, заняться другими делами. Посоветовал ему подобное советский писатель Борис Полевой, якобы для того, чтобы спасти стихи от цензуры. Не спасли. Но и не посадили – уже хорошо. Публиковали, и даже дали возможность умирать в пансионате для престарелых и инвалидов.

В 90-х его наконец-то издали, но он не стал «величиной», всех увлекла политика, желание повалить Дракона раз и навсегда. Вроде бы повалили. Теперь у Дракона еще три головы выросло. В.Шаламов реабилитировали окончательно только в 2002 году!

Это все человеку, который в 1927 году открыто выступил против Сталина, принимал участие в студенческих демонстрациях троцкистов, распространял «Завещание Ленина». Первый срок он получил в 1929 году. Однако вернулся в жизнь уже в 1931, писал, учился – сколь еще свободен был тот СССР! Разумеется, 1937-й его не миновал, и с тех пор до 1951 года он - зэк. Оставался на Колыме до 1953 – уехать нельзя было, да и некуда. Жена давно от него отказалась, взрослая дочь не помнила. Однако в 1956 году Шаламов реабилитирован (не за первый срок, только за второй), и он - внештатник в московских журналах.

Здесь и начинается то, о чем на Западе написаны тома, в России любит обсуждать московская интеллигенция. Разница восприятия ГУЛАГА В.Шаламовым и А.Солженицыным. Разница подхода к теме. Разница осмысления. Разница, которая доходит до конфликта, конфликта не решенного и сегодня. Особенно в свете получения А.Солженицыным Государственной премии от В.Путина.

Опыт лагерника всегда субъективен, особенно в случае В.Шаламова. Колыма, резонно названная им «Освенцимом без газовых камер и крематориев», существенно отличалась от шарашек и лагерей Джезказгана. За подобное сравнение ему якобы впаяли третий срок в 1943, хотя многие утверждают, что случилось это лишь за то, что он назвал Бунина классиком. Думаю, что последнее верно – Освенцим в 1943 еще не был столь «известен», а вот Бунин точно. «Три недели тяжелой работы, холода, голода, побоев – и человек становится зверем» - коротко и ясно написал о Колыме писатель. В отличие от Солженицына, который пытался и пытается найти положительные образы в жизни ГУЛАГа, Шаламов развенчивает идеалы гуманистов ХIХ-го века и доказывает – русский народ груб, туп, и безжалостен. Расхождение с Солженицыным еще в одном – тот «использовал» тему ГУЛАГа для разрушения советской власти. Солженицын остается политиком, который борется с коммунизмом, но не с лагерями. Шаламов же пишет: «Лагерная тема в широком ее толковании, в ее принципиальном понимании – это основной, главный вопрос наших дней. Разве уничтожение человека с помощью государства – не главный вопрос нашего времени, нашей морали, вошедший в психологию каждой семьи?».
Кроме того, его подход к истории остается революционно-эсэровским, а уж его атеизм и вовсе вызывает у «новых христиан» пугливое отторжение. Его гордое упоминание среди друзей отца Александра Введенского: «приятель отца, пользуясь своим правом епископа, причислил к лику святых свою собственную мать», шокирует ханжей. Напомню что обновленческий митрополит Введенский, пытался в 20-х годах реформировать российское православие. Нынче некоторые деятели, пользующиеся услугами и расположением власти, обвиняют его, чуть ли не в службе на большевиков, забывая о собственных грехах.

А.Солженицын выходом из ГУЛАГа считает христианское покаяние. Каяться, правда, предлагается потомкам всех – и кто сидел и кто охранял. В.Шаламов же призывает к мести. Не часто, однако в некоторых стихах и в дневнике – вполне открыто. Подобные призывы не модны в наше постмодернисткое, толерантное время. Да и кому мстить? Однако, на мой взгляд, в этом и актуальность писателя сегодня. В «Артисте лопаты» зэки фантазируя на тему чуда, представляют, что бы они делали, если попали домой. Кто говорит о жене, кто о еде. Молодой парень вдруг говорит ясно и четко: «А я, – и голос его был покоен и нетороплив,– хотел бы быть обрубком. Человеческим обрубком, понимаете, без рук, без ног. Тогда я бы нашел в себе силу плюнуть им в рожу за всё, что они делают с нами».

Подобное здоровое чувство старательно вытравливала советская власть. И разве не А.Солженицын когда-то гневно писал: «А если б тех из воронков, встречали бы в квартирах обухами по головам, уж не больно резво и смело, они б похаживали…»?

С 1979 года писатель совершенно больной, оглохший, помещается в пансионат. Ирина Сиротинская, его последняя жена, последняя надежда, помогала ему как могла. Именно она сейчас издает его сочинения, именно она добилась его реабилитации, именно она опубликовала его письма к А.Солженицыну, которые объяснили причину их расхождений.

Сколько у нас мается таких жен, которые оббивают пороги властных кабинетов, уговаривают, просят, требуют, за собственные деньги издают произведения своих угробленных в ГУЛАГе мужей, и общество благодушно допускает подобное! Сочувствует. Только кому?

Еще Шаламов презирал «прогрессивное человечество» и именно поэтому отказывался от западной помощи. Мотивы его тотального недоверия и к людям, и к миру, понятны. Когда вас в течение полугода перекидывают из камеры в камеры, а следователь неотступно узнает всевозможные забавные случаи из вашей биографии, которыми вы как раз среди сокамерников и делились, то вы потом не доверяете никому. В.Шаламова перебрасывали больше десяти лет. Кроме того, он предполагал, что когда-нибудь американские спецы станут учить «блатных» повязывать галстуки и цитировать Ахматову.

Уроженец Вологды, известной при царе и сейчас правдивой поговоркой: «Вологодский конвой шутить не любит», не получил от родного города ничего. Его отца, как священника, родной город выбросил из собственного дома, лишил имущества, доходов. Естественно никто никому ничего не вернул, не извинился и ничего подобного делать не собирается.

В 70-х Шаламов писал эссе, в которых кричал об опасности распространения уголовной психологии. Он писала о «моде на татуировки, кепочки, сплевывание через плечо, ложь, подлость». Он описывал молодежь, которая стала выражаться и вести себя, как воры в ГУЛАГе. Которые когда-то регулярно избивали его и таких как он. Которые радостно бросились уничтожать «фашистов», когда вожди подло придумали для ворья наименование «социально близкие». Мог ли он представить себе, что эти «социально близкие» станут премьерами, потому что общество разучилось давать пощечины?

Процитирую еще одного писателя ГУЛАГа, благородного человека Олега Волкова, который умер в 1996 году. «Хочу сказать о настоящих днях, так напоминающих горестное начало советского прошлого. Двойственная политика, когда хочется и “невинность соблюсти и капитал приобрести”, приводит к топтанию на месте, попыткам прочно усесться между двух стульев...».

В 1980 году французское отделение Пен–клуба наградило В.Шаламова Премией свободы. Постсоветское общество наградило его забытьем, и тотальной урканизацией, которая превзошла даже самые пессимистические предзнаменования писателя.