Михаил Трепашкин. 1 декабря 2004 г.

Михаил Трепашкин стал известен в 1998 году, когда он принял участие в нашумевшей пресс-конференции офицеров ФСБ, рассказавших о данном им сверху задании убить Бориса Березовского. Один из участников той пресс-конференции – Александр Литвиненко, вскоре бежал на Запад, а Михаил Трепашкин, к тому времени служивший в налоговой полиции, был уволен и оттуда. Он стал адвокатом, участвовал в работе Общественной комиссии по расследованию обстоятельств терактов 1999 года в Москве и Волгодонске (известна как «комиссия Ковалева»), защищал интересы жертв тех терактов. Используя свой немалый опыт оперативной работы, он достиг интересных результатов в расследовании обстоятельств терактов и нашел доказательства причастности к ним органов ФСБ. За что, разумеется, и поплатился – против него было возбуждено уголовное дело по обвинению в разглашении государственной тайны. Однако обвинение было настолько бездоказательным и надуманным, что даже под стражу его не взяли.

В октябре прошлого года он должен был выступить в суде в качестве адвоката по иску к властям сестер Морозовых, потерявших мать при теракте на улице Гурьянова в Москве. Защищая интересы истиц, он намеревался представить суду свои доказательства причастности ФСБ к организации террористического акта.

22 октября недалеко от подмосковного города Дмитров его машину остановила милиция. Машину обыскали, подкинули во время обыска пистолет, тут же его изъяли, а самого Трепашкина отправили в тюрьму. Суд по иску Морозовых прошел без их адвоката.

19 мая этого года Московский окружной военный суд приговорил его за разглашение государственной тайны к 4 годам колонии-поселения. Кто знаком с российской судебной системой, понимает: по такой серьезной статье получить такое легкое наказание можно только при полном отсутствии доказательств виновности подсудимого. Но его не отправили в колонию-поселение, где осужденных не держат под стражей, где они могут ежедневно видеться со своими семьями и вести относительно вольный образ жизни. Его снова отправили в тюрьму. До нового приговора о подкинутом пистолете.

И вот суд начался. Допрошенные в первый же день свидетели обвинения сразу разрушили и без того хлипкую конструкцию обвинения. Сотрудник дорожно-патрульной службы, организовавший обыск машины Трепашкина, растерянно заявил суду, что о наличии оружия ему сообщил по телефону неизвестный, представившийся «коллегой». Понятые, присутствовавшие при изъятии пистолета и подписавшие соответствующий протокол, заявили, что самого изъятия не видели. Один стоял сзади машины Трепашкина, и впервые увидел пистолет уже в руках сотрудника милиции; другая - вообще не выходила из своей машины, и пистолет ей показал сотрудник милиции через окно ее автомобиля. Поддерживающий обвинение помощник местного прокурора старался сохранять хладнокровие и делал вид, что все обнаруженные ляпы предварительного следствия не имеют к нему никакого отношения.

Трепашкину не изменили меру пресечения, как о том ходатайствовала его адвокат Елена Липцер. Да и трудно на это было рассчитывать при современном российском кривосудии. Тем не менее, у Михаила весьма бодрый вид, он энергичен, иногда шутил во время своих выступлений, чем вызывал улыбки не только у судьи, но даже у играющего в суровость туповатого государственного обвинителя. Время от времени Михаил грустно посматривал в зал, где сидели три журналиста, пристав, сотрудница суда и трое его конвоиров.

Судебное заседание было открытым. Зайти мог любой. Могли прийти правозащитники, с праведным гневом писавшие обращения в защиту политзаключенного Михаила Трепашкина. Могли приехать российские и зарубежные корреспонденты. Могли прийти жители Дмитрова, сочувствующие человеку, притесняемому за правду. Да и из Москвы могли приехать завсегдатаи митингов, политики, либералы и демократы. Полтора часа на электричке, 70 км по шоссе. Не приехал никто. Только три журналиста, написавшие о судебном процессе для своих изданий.

В каком обществе мы живем? Почему во времена Советской власти к зданиям судов, где проходили политические процессы, стекались десятки, а то и сотни людей, а теперь - никого? Редкий был случай, чтобы от здания Люблинского суда в Москве, где Мосгорсуд любил рассматривать политические дела, кого-нибудь из пришедших поддержать подсудимого не забирали на 10-15 суток ареста. Но десятки людей приходили и в проливной дождь, и в лютый мороз, и стояли перед милицейским оцеплением, защищавшим и без того закрытые двери судов. Все понимали, как важно подсудимому знать, что за кордоном милиции и чекистов стоят его друзья, переживающие за него, за исход суда, за давно, конечно, уже написанный и предрешенный приговор. Все понимали, как важно подсудимому в короткие мгновения от двери до «воронка» увидеть знакомые лица; услышать, как скандируют его имя; увидеть, как летят ему через головы милицейского оцепления цветы. Я знаю это по себе. Я знаю это от многих других политзаключенных. Тогда это понимали все.

Что случилось с нашим обществом? Какая пропасть пролегла между вчерашними диссидентами и сегодняшними правозащитниками? Сегодня правозащитники организуют многочисленные манифестации, на которых вяло скандируют правильные лозунги. Устраивают у Соловецкого камня митинги, на которых среди прочих выступают представители власти и бывшие организаторы политических процессов. Проводят шествия вместе с нынешними комсомольцами и активистами левых организаций. Правозащитная деятельность стала работой. Рутинной работой, лишенной вдохновения и солидарности. Лишенной того движения души, сочувствия и взаимопонимания, которые никогда бы не допустили, чтобы политзаключенный остался на судебном процессе один на один со своими судьями и прокурорами.